На крутой подъем извилистой горной дороги медленно поднимались двое – старый киргизский крестьянин Танабай и старый конь Гульсары. В их прежней жизни было много всего, о чем они могли вспомнить. Раньше, в молодости, этот подъем давался им очень быстро и легко. Они поднимались и думали каждый о своем.
Танабай возвращался из дома сына с обидой на него и невестку. Вспоминая молодость, он отвлекся от дороги и не заметил, что они с конем уже преодолели Александровский подъем. Он и предположить не мог, что конь сделал это последний раз в своей жизни. Гульсары стало совсем плохо. Конь остановился и не мог двигаться дальше.
Танабай распряг его, бросил телегу, сбрую. Он мог бы оставить и коня, но не смог так поступить. Теперь они еле передвигались по дороге домой. Воспоминания не покидали Танабая. Они встретились с Гульсары прошедшей осенью, спустя много лет. Ему предложили коня для работы, а войдя в конюшню, Танабай узнал своего верного друга. Конь постарел, как и его бывший хозяин.
Ночью, покинув табун, они с Гюльсары отправлялись к дому Бюбюжан, а на рассвете возвращались к табуну. Но однажды не успели возвратиться вовремя, и об измене узнала жена Танабая, которая в ураган кинулась вместе с соседями спасать табун. Она попрекнула мужа и ушла с детьми домой, а Танабай еще долго лежал на земле и плакал о своей потерянной любви.
А когда в колхозе сменился председатель, он сам захотел ездить на красивом коне и Гульсары увели из табуна в колхозную конюшню. Тяжело переживал все это Танабай, а Гульсары три раза убегал из конюшни к нему. Эти встречи были радостными и тревожными. Коня возвращали. И однажды Танабай, предчувствуя беду, заехал посмотреть на коня в конюшню. Тот стоял такой одинокий и больной, у него между задних ног свисала опухоль.
Все шли и шли они, еле волоча ноги. Мимо проезжал грузовик. Остановившись, водитель и сидящие в нем люди предложили старику помощь, от которой тот отказался. Он не мог оставить своего верного коня и уехать вместе с ними.
На рассвете конь ушел в иные миры. В последний раз Танабай наклонился над ним, попрощался с верным другом, закрыл ему глаза и горько заплакал.
Продолжая свой путь дальше, старик думал о том, что и он скоро уйдет в иные миры и не хочется ему уходить, отбившись от стаи. Надумал написать письмо сыну друга и попросить ему помочь восстановиться в партии. Он все шел и шел, думая свою горькую думу.
Эта грустная история есть во многом поучительная. Нелегкая судьба Танабая не сломала его, не убила в нем такие чувства, как преданность своим идеалам, верность в дружбе и любовь к Родине.
Очень кратко
Айтматов написал огромное количество разных произведений. Одним из интересных произведений является «Прощай, гульсары». Здесь главными героями стали два киргиза, они были крестьянами. Практически каждый день им приходилось подниматься по крутой и извилистой дороге. И если раньше они могли это сделать намного быстрее, да и легче, то теперь им это становится сделать очень трудно. Пока они идут до места работы они разговаривают на разные темы и вспоминают свою молодость, в которой имеется очень много приятных и интересных моментов.
До того как пойти на работу Танабай решил зайти к своему сыну и невестке. Вот только она этому не обрадовалась и сделала так чтобы он поскорее ушел. И это врезалось ему в память. Рядом с ним шел старый конь, с которым они давно уже работают. И он даже и предположить не может, что он поднимается на эту гору в последний раз. Как только он поднялся наверх, то ему сразу же стало плохо.
Однажды герой не успел вернуться вовремя домой, и жена решила, что муж ей изменяет, и собрала детей и ушла от мужа. А когда он постарался ей объяснить все, то она ничего даже не стала слушать. И это очень сильно Танабая расстроило.
Немного позже в колхозе поменялся председатель и среди других коней ему понравился именно конь Танабая. И его против воли хозяина увели в другой колхоз. Конь был против этого и каждый раз, когда он оставался один и выдавался шанс, то он убегал из стойла и возвращался к своему родному хозяину.
Картинка или рисунок Прощай, Гульсары!
Другие пересказы и отзывы для читательского дневника
- Краткое содержание Ножичек с костяной ручкой Солоухин
Ученику второго класса подарили перочинный нож. Он был очень красивый. У ножа было два зеркальных лезвия и костяная ручка. Подарок мальчику привезли из самой столицы.
- Краткое содержание Янссон Волшебная зима
Это одна из историй о приключениях Муми-тролля – сказочного существа. Семья Муми-троллей жила в Муме-доле. А зимой, по обычаю, все они спали в своем домике.
- Краткое содержание Васильев Великолепная шестерка
История начинается с того, что компания молодых людей из шести человек мчится на лошадях. Это были ребята из пионерского лагеря, в котором закончилась смена. Им так понравилось кататься, что друзья запланировали такую же прогулку и на следующий день
- Краткое содержание Стерн Сентиментальное путешествие по Франции и Италии
Повествование ведется от лица главного героя – джентльмена по имени Йорик, который отправляется из Англии путешествовать по Франции и Италии и начинает свой путь с Кале
- Шукшин
У крестьян в Алтайском крае, в деревне Сростки, 25 июля 1929 года появился сын Василий. Василий взял фамилию матери и, до получения паспорта был Попов. Отчима он уважал.
Наверно, я никогда бы не дошла до этой книги, а, может быть, и не узнала бы об этом авторе, если бы её мне не подарила подруга из Казахстана со словами: "У нас это проходят в школе".
Стало интересно, чем казахская школьная программа отличается от нашей. Совсем не пожалела: Чингиз Айтматов - писатель очень искренний, душевный. Рассказывает о жизни простого киргизского народа с такой любовью, хотя истории обычно грустные, что невозможно ему не поверить."Ранние журавли" Удивительно все-таки, как в 14-15-летних мальчуганах в военные годы находилось столько мужества и чувства ответственности, чтобы бросить школу, уехать из дома и работать в поле на благо Родины. Никто не заставлял их, никто не стоял над ними, подгоняя и уговаривая. Ребята все делали сами - и ухаживали за лошадьми, и распахивали далекие, безлюдные поля. Были, конечно, и промахи - мальчики ведь не роботы, а обычные дети, которым иногда хочется похвастаться, покрасоваться, у которых случается первая любовь, кружащая голову и заставляющая наделать глупостей. Но они такие смелые и отважные, что невольно восхищаешься ими и думаешь - а я в 15 лет так смогла бы? 8/10 - минус за то, что не люблю в книгах открытый конец, когда не знаешь, что произойдет с главным героем дальше.
"Прощай, Гульсары" Еще одна повесть о самоотверженной любви к Родине, желания помочь ей встать на ноги после войны - и неважно, в каких условиях тебе придется жить и работать. Главный герой, старик Танабай, вспоминает свою жизнь и жизнь умирающего рядом с ним старого друга - коня. И опять показан герой неидеальный, делающий ошибки, изменяющий жене, умеющий раскаиваться. Наверно, поэтому так ему веришь и тем больше ценишь его умение отречься от самого себя ради спасения животных, ради выполнения своего долга перед Родиной. 9/10
"Джамиля" Этот рассказ мне не понравился. Айтматов пишет о девушке, вышедшей замуж, но потом - пока муж воевал и лежал в госпитале - встретившей другого человека и сбежавшей с ним. Джамиля - девушка, умеющая за себя постоять, уважающая старших, но не боящаяся сказать слово поперек. Если она не любила своего мужа, зачем вышла за него замуж? В киргизских аилах часто браки совершаются по воле родителей. Но если она решилась сбежать с человеком, не имеющим ни гроша за душой, спустя не годы, а всего несколько месяцев после собственной свадьбы, - то почему, спрашивается, не нашла она в себе мужества отказаться от брака и не портить жизнь ни мужчине и его семье, ни собственным родителям - ведь по тем законам это большой позор для них? 5/10
"Первый учитель" Еще один рассказ о самоотверженности в своей работе. Малограмотный молодой мужчина осознает важность образования и заставляет людей в аиле прислушаться к нему и привести детей учиться - и это в послереволюционные годы, когда в аилах жили только за счет сельского хозяйства, а читать никто не умел. Он сам строит для них школу, сам обучает всему тому, что знает. Это рассказ о необыкновенной стойкости, доброте и бескорыстном желании помочь. 9/10
"Тополёк мой в красной косынке" Пожалуй, мой любимый рассказ из книги. Рассказ о том, как человек сам рушит свое счастье, - изменяет своей идеальной жене, которая любит его беззаветно и воспитывает его ребенка. Асель красивая, работящая и очень ласковая, но вместе с тем очень гордая, чтобы простить измену. Она забрала годовалого сына и ушла от Ильяса, зная, что и в родном аиле ее не примут и придется рассчитывать только на саму себя. Прошло несколько лет, она живет с другим человеком - надежным и верным, она уважает и ценит его, но бывшего мужа любит по-прежнему. Но как бы он ни хотел вернуть свою семью, свое счастье, она не вернется. Она по-прежнему горда и верна - теперь уже другому. В этой истории Айтматов не встает ни на чью сторону. Просто так бывает, что не все браки, даже идеальные на первый взгляд, всегда хорошо заканчиваются. 10/10
Минувшей осенью приехал Танабай в колхозную контору, а бригадир ему и говорит: «Подобрали мы вам, аксакал, коня. Староват, правда, но для вашей работы сойдёт». Увидел Танабай иноходца, а сердце у него больно сжалось. «Вот и свиделись, выходит, снова», - сказал он старому, заезженному вконец коню.
Первый раз он встретился с иноходцем Гульсары после войны. Демобилизовавшись, Танабай работал на кузне, а потом Чоро, давнишний друг, уговорил ехать в горы табунщиком. Там-то впервые и увидел буланого, круглого, как мяч«малыша полуторалетку. Прежний табунщик Торгой сказал: «За такого в прежние времена в драках на скачке головы клали».
Прошла осень и зима. Луга стояли зелёные-зелёные, а над ними сияли белые-белые снега на вершинах хребтов. Буланый превратился в стройного крепкого жеребчика. Одна лишь страсть владела им - страсть к бегу. Потом настало время, когда он научился ходить под седлом так стремительно и ровно, что люди ахали: «Поставь на него ведро с водой - и ни капли не выплеснется». В ту весну высоко поднялась звезда иноходца и его хозяина. Знали о них и стар и млад.
Но не было случая, чтобы Танабай позволил кому-нибудь сесть на своего коня. Даже той женщине. В те майские ночи у иноходца начался какой-то ночной образ жизни. Днём он пасся, обхаживая кобылиц, а ночью, отогнав колхозный табун в лощину, хозяин скакал на нем к дому Бюбюжан. На рассвете снова мчались они по неприметным степным тропам к лошадям, оставшимся в лощине.
Однажды случился страшный ночной ураган, и Гульсары с хозяином не успели к стаду. А жена Танабая ещё ночью кинулась с соседями на помощь. Табун нашли, удержали в яру. А Танабая не было. «Что ж ты, - тихо сказала жена вернувшемуся блудному мужу. - Дети вон скоро взрослые, а ты...»
Жена и соседи уехали. А Танабай грохнулся на землю. Лежал лицом вниз, и плечи его тряслись от рыданий. Он плакал от стыда и горя, он знал, что утратил счастье, которое выпало последний раз в жизни. А жаворонок в небе щебетал...
Зимой того года в колхозе появился новый председатель: Чоро сдал дела и лежал в больнице. Новый начальник захотел сам ездить на Гульсары.
Когда увели коня, Танабай уехал в степь, к табуну. Не мог успокоиться. Осиротел табун. Осиротела душа.
Но однажды утром Танабай снова увидел в табуне своего иноходца. Со свисающим обрывком недоуздка, под седлом. Сбежал, стало быть. Гульсары тянуло к стаду, к кобылам. Он хотел отгонять соперников, заботиться о жеребятах. Вскоре подоспели из аила двое конюхов, увели Гульсары обратно. А когда иноходец убежал третий раз, Танабай уже рассердился: не было бы беды. Ему стали сниться беспокойные, тяжёлые сны. И когда перед новым кочевьем заехали в аил, он не выдержал, кинулся на конюшню. И увидел то, чего так боялся: конь стоял неподвижно, между задними раскоряченными ногами тяжелела огромная, величиной с кувшин, тугая воспалённая опухоль. Одинокий, выхолощенный.
Осенью того года судьба Танабая Бекасова неожиданно повернулась. Чоро, ставший теперь парторгом, дал ему партийное поручение: переходить в чабаны.
В ноябре грянула ранняя зима. Суягные матки сильно сдали с тела, хребты выпирали. А в амбарах колхозных - все под метёлку.
Близилось время окота. Отары стали перебираться в предгорье, на окотные базы. То, что Танабай увидел там, потрясло его как гром среди ясного дня. Ни на что особенное он не рассчитывал, но чтобы кошара стояла с прогнившей и провалившейся крышей, с дырами в стенах, без окон, без дверей - этого не ожидал. Всюду бесхозяйственность, какой свет не видывал, ни кормов, ни подстилок практически нет. Да как же так можно?
Работали не покладая рук. Труднее всего пришлось с очисткой кошары и рубкой шиповника. Разве что на фронте так доводилось вкалывать. И однажды ночью, выходя с носилками из кошары, услышал Танабай, как замекал в загоне ягнёнок. Значит, началось.
Танабай чувствовал, что надвигается катастрофа. Окотилась первая сотня маток. И уже слышны были голодные крики ягнят - у истощённых маток не было молока. Весна заявилась с дождём, туманом и югом. И стал чабан по нескольку штук выносить синие трупики ягнят за кошару. В душе его поднималась тёмная, страшная злоба: зачем разводить овец, если не можем уберечь? И Танабай, и его помощницы еле держались на ногах. А голодные овцы уже шерсть ели друг у друга, не подпуская к себе сосунков.
И тут к кошаре подъехали начальники. Один был Чоро, другой - районный прокурор Сегизбаев. Этот-то и стал корить Танабая: коммунист, мол, а ягнята дохнут. Вредитель, планы срываешь!
Танабай в ярости схватил вилы... Еле унесли пришельцы ноги. А на третий день состоялось бюро райкома партии, и Танабая исключили из её рядов. Вышел из райкома - на коновязи Гульсары. Обнял Танабай шею коня - лишь ему пожаловался на свою беду... Все это Танабай вспоминал теперь, много лет спустя, сидя у костра. Рядом неподвижно лежал Гульсары - жизнь покидала его. Прощался Танабай с иноходцем, говорил ему: «Ты был великим конём, Гульсары. Ты был моим другом, Гульсары. Ты уносишь с собой лучшие годы мои, Гульсары».
Наступало утро. На краю оврага чуть тлели угольки костра. Рядом стоял седой старик. А Гульсары отошёл в небесные табуны.
Шёл Танабай по степи. Слезы стекали по лицу, мочили бороду. Но он не утирал их. То были слезы по иноходцу Гульсары.
Чингиз Айтматов
Прощай, Гульсары!
На старой телеге ехал старый человек. Буланый иноходец Гульсары тоже был старым конем, очень старым…
Дорога взбиралась на плато томительно долго. Среди серых, пустынных холмов зимой вечно крутит поземка, летом жара стоит, как в аду.
Для Танабая этот подъем всегда был сущим наказанием. Не любил он медленной езды, ну просто не переносил. В молодости, когда довольно часто приходилось ездить в райцентр, каждый раз на обратном пути он пускал коня в гору галопом. Не жалел его, нахлестывая камчой. Если же ехал с попутчиками на мажаре, да притом запряженной быком, спрыгивал на ходу, молча брал свою одежду и уходил пешком. Шел яростно, как в атаку, и останавливался, только поднявшись на плато. Там, хватая ртом воздух, ждал ползущую внизу колымагу. От быстрой ходьбы сердце бешено колотилось и кололо в груди. Но хоть и так, а все же лучше, чем тащиться на быках.
Покойный Чоро любил, бывало, подтрунить над чудачеством друга. Он говорил:
Хочешь знать, Танабай, почему тебе не везет? От нетерпения. Ей-богу. Все тебе скорее да скорее. Революцию мировую подавай немедленно! Да что революция, обыкновенная дорога, подъем из Александровки и тот тебе невмоготу. Все люди как люди, едут спокойно, а ты соскочишь - и бегом в гору прешь, точно за тобой волки гонятся. А что выигрываешь? Ничего. Все равно сидишь там наверху, дожидаешься других. И в мировую революцию один не вскочишь, учти, будешь ждать, пока все подтянутся.
Но это было давно, очень давно.
На этот раз Танабай и не заметил, как миновал Александровский подъем. Привык, выходит, к старости. Ехал ни скоро, ни тихо. Ехал, как ехалось. Теперь он всегда отправлялся в путь один. Тех, кто ватагой ходил с ним когда-то по этой шумной дороге, уже не сыщешь. Кто погиб на войне, кто умер, кто сидит дома, век свой доживает. А молодежь ездит на машинах. На жалкой кляче тащиться с ним не будет.
Колеса стучали по старой дороге. Долго еще стучать им. Впереди лежала степь, а там, за каналом, надо было еще ехать предгорьем.
Он уже давно начал замечать, что конь вроде сдает, слабеет. Но занятый своими нелегкими мыслями, не очень беспокоился. Разве уж такая беда, что конь притомился в дороге? Не такое бывало. Довезет, дотянет…
Да и откуда он мог знать, что его старый иноходец Гульсары , прозванный так за свою необыкновенную светло-желтую масть, последний раз в своей жизни преодолел Александровский подъем и сейчас вез его последние версты? Откуда ему было знать, что голова коня кружилась, как от дурмана, что в его помутневшем взоре земля плыла цветными кругами, кренилась с боку на бок, задевая небо то одним, то другим краем, что дорога перед Гульсары временами вдруг обрывалась в темную пустоту и коню казалось, что впереди, куда он держит путь и где должны быть горы, плывет красноватый туман или дым?
Глухо и затяжно ныло давно надсаженное сердце коня, дышать в хомуте становилось все трудней. Резала, сбившись набок, шлея, а с левой стороны под хомутом постоянно кололо что-то острое. Может, это была колючка или кончик гвоздя, вылезшего из войлочной подбивки хомута. Открывшаяся ранка на старой мозолистой намятине плеча нестерпимо жгла и зудела. И ноги все больше тяжелели, точно он шел по мокрому вспаханному полю.
Но старый конь все же шел, пересиливая себя, а старый Танабай, изредка понукая его, подергивал вожжами и все думал свою думу. Ему было о чем думать.
Колеса стучали по старой дороге. Гульсары пока еще шел все той же привычной иноходью, все тем же особым ритмом, тротом, с которого он ни разу не сбивался с тех пор, как впервые встал на ноги и неуверенно затрусил по лугу за своей матерью - большой гривастой кобылой.
Гульсары был иноходцем от рождения, и за его знаменитую иноходь выпало ему в жизни много хороших и много горьких дней. Раньше никому бы не пришло в голову запрячь его в телегу, это было бы кощунством. Но, как говорится, если беда свалится на коня - конь будет взнузданным воду пить, если беда свалится на молодца - молодец и вброд пойдет в сапогах.
Все это было, осталось далеко позади. Теперь иноходец шел к своему последнему финишу из последних сил. Никогда так медленно не шел он к финишу и никогда так быстро не приближался к нему. Последняя черта все время была от него на расстоянии одного шага.
Колеса стучали по старой дороге.
Ощущение неустойчивости земной тверди под копытами смутно всколыхнуло в угасшей памяти коня те давние летние дни, тот мокрый зыбкий луг в горах, тот удивительный и невероятный мир, в котором солнце ржало и скакало по горам, а он, глупыш, пускался вдогонку за солнцем через луг, через речку, через кусты, пока косячный жеребец со злобно прижатыми ушами не догонял его и не заворачивал назад. Тогда, в те давние дни, табуны, казалось, ходили вверх ногами, как в глубине озера, а его мать - большая гривастая кобыла - превращалась в теплое молочное облако. Он любил то мгновение, когда мать вдруг превращалась в ласково фыркающее облако. Соски ее становились тугими и сладкими, молоко пенилось на губах, и он захлебывался от обилия его и сладости. Он любил стоять так, уткнувшись в живот своей большой гривастой матери. Какое это было упоительное, пьяное молоко! Весь мир - солнце, земля, мать - умещался в глотке молока. И, уже насытившись, можно было сделать еще глоток, потом еще и еще…
Увы, это продолжалось недолго, совсем недолго. Скоро все изменилось. Солнце в небе перестало ржать и скакать по горам, оно всходило строго на востоке и неуклонно шло на запад, табуны перестали ходить вверх ногами, под их копытами истоптанный луг чавкал и темнел, а камни на отмели цокали и лопались. Большая гривастая кобыла оказалась строгой матерью, она больно кусала его за холку, когда он слишком надоедал. Молока уже не хватало. Надо было есть траву. Начиналась та жизнь, которая тянулась долгие годы и которой теперь подходил конец.
За всю свою долгую жизнь иноходец никогда не возвращался в то ушедшее навсегда лето. Он ходил под седлом, махал ногами по разным дорогам, под разными седоками, а дорогам все не было конца. И только теперь, когда солнце вновь стронулось с места, а земля закачалась под ногами, когда в глазах его зарябило и замутилось, ему снова почудилось то лето, которое так долго не возвращалось. Те горы, тот мокрый луг, те табуны, та большая гривастая кобыла стояли сейчас перед его глазами в странном зыбком мерцании. И, весь напрягаясь, вытягиваясь, он отчаянно заработал ногами, чтобы, вырвавшись из-под дуги, выскочив из хомута и оглобель, вступить в этот прошлый, вдруг снова открывшийся ему мир. Но обманчивое видение всякий раз отодвигалось, и это было мучительно. Мать манила его, как в детстве, тихим ржанием, табуны проносились, как в детстве, задевая его боками и хвостами, а у него не хватало сил преодолеть мерцающую мглу метели - она разыгрывалась вокруг все сильнее, она секла его жесткими хвостами, она забивала ему снегом глаза и ноздри, в жарком поту он содрогался от холода, и тот недосягаемый мир бесшумно утопал, исчезал в метельных вихрях. Вот уже исчезли горы, луг, река, убежали табуны, и лишь смутным пятном проступала впереди тень матери - большой гривастой кобылы. Она не хотела его оставлять. Она звала его. Он заржал изо всех сил, рыдая, но голоса своего не услышал. И все исчезло, исчезла и метель. Колеса перестали стучать. Перестала щемить ранка под хомутом.
Иноходец остановился, зашатался из стороны в сторону. Глазам было больно смотреть. Странный бесконечный гул стоял в голове.
Танабай бросил вожжи на передок, неловко слез с телеги, расправил затекшие ноги и хмуро подошел к коню.
Эх, будь ты неладен! - тихо выругался он, глядя на иноходца.
Тот стоял, вывалив из хомута огромную голову на длинной, исхудавшей шее. Ребра иноходца туго ходили вверх и вниз, вздымая худые, дряблые бока под маклаками. Некогда светло-желтый, золотой, он был теперь бурым от пота и грязи. Сизые потеки пота мыльными полосами спускались с костистого крестца на брюшину, на ноги, на копыта.
Чингиз Айтматов
Прощай, Гульсары! (повести)
Ранние журавли
Сыну Аскару
Аксай, Коксай, Сарысай – земли обошел,
Но нигде такую, как ты, не нашел…
Киргизская народная песня
И приходит к Иову вестник и говорит: «А отроков сразили острием меча…»
Книга «Иова»
Вновь и вновь пахари пашут поле,
Вновь и вновь бросают зерно в землю,
Вновь и вновь дожди посылает небо…
………………………………………….
С надеждой люди пашут поле,
С надеждой люди семена сеют,
С надеждой люди уходят в море…
«Тхерагатха» 527–536. Из памятников древнеиндийской литературы
Озябшая, закутанная в грубовязаную шерстяную шаль, учительница Инкамал-апай рассказывала на уроке географии о Цейлоне, о том сказочном острове, что находится в океане близ берегов Индии. На школьной карте этот Цейлон выглядел каплей под выменем большой земли. А послушаешь – чего там только нет: и обезьяны, и слоны, и бананы (фрукты какие-то), и чай самый лучший в мире, и всякие другие диковинные плоды, и невиданные растения. Но самое завидное – жара там такая, что живи себе и круглый год в ус не дуй: ни тебе сапог, ни шапки, ни портянок, ни шубы не нужно совсем. А дрова и вовсе ни к чему. А раз так, не надо ходить в поле за кураем, не надо таскать на себе, согнувшись в три погибели, тяжеленные вязанки хвороста домой. Вот где жизнь! Ходи себе как ходится, грейся на солнце, а нет – прохлаждайся в тени. Днем и ночью на Цейлоне теплынь, благодать, лето за летом идет. Купайся себе сколько влезет, хоть с утра и до вечера. Надоест – ну тогда птицеверблюдов гоняй, птицеверблюды-то там водятся, непременно должны водиться, где же им еще быть, этим огромным и глупым птицам. Умные птицы на Цейлоне – пожалуйста, тоже есть: попугай. Захочешь – поймаешь попугая, научишь его петь и смеяться, а заодно и танцевать. А что – попугай такая птица, все может. Говорят, есть попугаи, которые читать умеют. Кто-то из аильных сам видел на джамбулском базаре читающего попугая. Газету поднесешь попугаю, он и шпарит без запинки…
Да, чего только нет на Цейлоне, каких только чудес. Живи себе и ни о чем не думай. Главное, не попадаться при этом на глаза баю-плантатору. Тот с кнутом ходит. Цейлонцев по спине стегает, как рабов. Угнетатель! Ха, да ему врезать в ухо так, чтобы в глазах засветилось. Кнут отобрать, а самого заставить работать. И никаких поблажек эксплуататорам и разным другим капиталистам, никаких разговоров: работай сам за себя, и все! Известно, от них ведь и фашисты происходят… Вот и война оттого… Сколько уже людей в аиле погибло на фронте. Мать каждый день плачет, не говорит ничего, а плачет, боится, что отца убьют. А соседке сказала: куда я, говорит, тогда с четырьмя…
Поеживаясь в стылом классе, терпеливо пережидая приступы кашля у ребят, Инкамал-апай продолжала рассказывать про Цейлон, про моря, про жаркие страны. Веря и не веря услышанному (уж очень распрекрасно получалось в тех краях), Султанмурат искренне жалел в тот час, что живет не на Цейлоне. «Вот где жизнь!» – думал он, поглядывая краем глаза в окно. Это он умел. Вроде смотрит на учителя, а сам любуется в окно. Но за окном ничего особенного не происходило. За окном непогодило. Снег сыпал жесткой, секущей крупою. Снежинки тупо шуршали, скреблись, ударяясь в стекла. На стеклах наросла наледь. Помутнели окна. Замазка по краям оконных переплетов взбухла от холода, местами обвалилась на подоконник, залитый чернилами. «На Цейлоне, наверно, и замазка не нужна, – думал он. – А зачем она? Да и окна к чему, да и домов самих не нужно. Соорудил себе шалашик, накрыл листьями – и живи…»
От окна все время поддувало, слышно было даже, как ветер посвистывает украдкой в щелях рамы, уж очень холодило правый бок от окна. Придется терпеть. Инкамал-апай сама пересадила его сюда, к окну. «Ты, – говорит, – Султанмурат, самый сильный в классе. Ты выдюжишь». А раньше, до холодов, здесь сидела Мырзагуль, ее перевели на место Султанмурата. Там не так дует. Но лучше было бы, если б ее оставили тут же, на этой парте. Все равно холод он на себя принимает. Сидели бы рядышком. А то подойдешь на перемене, а она краснеет. Со всеми как со всеми, а подойдет он, она краснеет и убегает. Не гоняться же за ней. Совсем засмеют. Эти девчонки всегда горазды придумывать что-нибудь. Сразу пойдут записочки: «Султанмурат + Мырзагуль = эки ашык». А так сидели бы рядышком – и ничего не скажешь…
За окном несло. Сыплет снег, сыплет… В ясный день глянешь из класса, горы всегда перед глазами. Сама школа на пригорке, над аилом стоит высоко. Аил внизу, школа наверху. Потому отсюда, из школы, видимость хорошая. Дальние снежные горы как на картинке видны. Сейчас же едва угадывались во мгле их угрюмые очертания.
Ноги стынут, и руки стынут. Даже спина мерзнет. До чего холодно в классе! Раньше, до войны, школу топили слежавшимся овечьим кизяком. Как уголь, сильно горел тот кизяк. А теперь привезут соломы. Ну погудит-погудит солома в печах, а толку нет. Через пару дней и соломы нет. Один сор только от соломы.
Жаль, что климат в Таласских горах не такой, как в жарких странах. Климат другой, и жизнь была бы другая. Свои слоны водились бы. На слонах ездили бы, как на быках. А что, не побоялись бы. Первым сел бы на слона, прямо на голову между ушами, как нарисовано в учебнике, и поехал бы по аилу. Тут народ со всех сторон! «Смотрите, бегите – Султанмурат, сын Бекбая, на слоне!» Пусть бы тогда Мырзагуль полюбовалась, пожалела бы… Подумаешь, красавица! Нельзя уж подойти. И обезьяну завел бы себе. И попугая, читающего газету, усадил бы их тоже на слона позади себя. Места-то хватит, на слоновой спине всем классом можно разместиться. Это уж точно, как пить дать! Не с чужих слов, сам знает.
Слона живого он видел своими глазами, об этом всем известно, и обезьяну живую видел, и разных других зверей. Об этом все знают в аиле, сколько раз сам рассказывал. Да, повезло ему тогда, посчастливилось…
До войны, как раз за год до войны, произошел этот знаменательный в его жизни случай. Тоже было лето. Сено косили как раз. Отец его, Бекбай, в тот год возил горючее из Джамбула на нефтесклад здешней МТС. Каждый колхоз обязан был выделить транспорт для извоза. Отец подшучивал, цену себе набивал: я, говорит, не простой арабакеч, а золотой – за меня, за моих коней, за бричку колхоз плату получает от казны. Я, говорит, колхозу банковские деньги добываю. Потому бухгалтер, завидев меня, с лошади слезает поздороваться…
Бричка у отца была специально оборудована для перевозки керосина. Кузова нет, а просто четыре колеса с двумя большими железными бочками, уложенными в гнезда подушек, впереди, на самом облучке, сиденье для ездового. Вот и вся телега. На сиденье том вдвоем ехать можно, а троим уже нельзя, не поместишься. Но зато лошади были подобраны самые что ни на есть лучшие. Хорошая, крепкая пара была в упряжи у отца.
